Тексты

Дина Рубина

ИТАК, ПРОДОЛЖАЕМ..!
(монолог натурщицы)

...Я, вот, часто думаю — почему голый человек на подиуме в студии выглядит солидно, вроде как при деле, а стоит в таком виде в коридор к электрощитку выскочить — когда предохранители вышибает— и ты уже не модель, а просто голая женщина, бывшая инженер-электрик...Вообще, голый человек — существо пустяковое.

А предохранители у нас в студии, где я натурщицей подрабатываю, часто вышибает. Художники — народ простой, славный, но руки у них кисточкой заканчиваются. Чуть что — Рая. Тем более,что в прошлой жизни я — инженер-электрик. Как свет погаснет, я — шасть с подиума в коридор, ощупью до щитка, секунда, и — порядок! Тогда Ави Коэн — это руководитель студии, милый такой, лысый человек, руку мне подает, помогает на подиум взойти и говорит:

— Аз анахну мамшихим — итак, мы продолжаем...

Пятнадцать рублей в час — в смысле шекелей — это ж не валяется. По три часа дважды в неделю — посчитайте-ка. Да мы с Сержантом до его армии на это питались — на мою голую задницу... Израильтянкам, конечно, платят больше — по двадцать пять. Но Ави Коэн обещал мне с Песаха накинуть рублик, в смысле — шекель...

Да что я не понимаю — эти ребята художники, что наши, что ихние — все нищие. Особенно зимой, когда турист не едет, а значит и картин никто не покупает. Они, конечно, подрабатывают, где придется.

Ходит к нам рисовать Сашка Конякин, из Воронежа. Он к Израилю через бывшую жену отношение имеет, милый такой парень. Так вот, он в Меа Шеарим муку на мацу мелет на маленьком частном заводике, за шесть рублей в час, в смысле — шекелей. Недавно руку поранил, как раз правую — кровища, говорит, хлестала... Три занятия пропустил. Но ничего, явился веселый. Пусть теперь, говорит, доказывают, что не добавляют в мацу кровь христианских младенцев...

Русские здесь живучие, как евреи в России.

А есть еще у нас Фабрициус ван Браувер, очень милый. Огромный такой мужик, блондин. Голландский еврей. Причем, то что он — голландский, он знал, а то, что — еврей, узнал, когда шесть лет назад мама у него умирать стала. Тогда она ему торжественно сообщила, что происходит из семьи марранов, ну, тех, кто пятьсот лет назад крестился, но тайком упорно продолжал быть евреем, хоть инквизиция за это по головке и не гладила. Тут ему, значит, мамочка и объясняет — кто он. И поскольку они вдвоем жили — как мы с Сержантом — берет с него клятву после ее смерти отсидеть по закону "шиву" и сразу ехать в Израиль. Вот что на человека в один миг может обрушиться! Теперь вообразите невинного голландца перед лицом этих диких еврейских обстоятельств...

Он отсидел "шиву" и приехал, и ничего — живет. Ему нравится. Иврит только не осилил, все по-английски. Сам здоровенный такой голландец, говорит:"Май фазер — гой"...

Он здесь работает охранником у Стены Плача.

Да вот и Ави Коэн, довольно известный тут авангардист — ну, вечно в драном свитере. К нему на днях заявился домой чиновник из налогового управления. Прикинулся покупателем, ну, эти их штучки...То се...когда о цене сговорились — тот вместо чековой книжки достает служебное удостоверение... Так наш Ави не растерялся. Он галантно взял типа под руку и подвел к холодильнику. А там, на пустынных полках лежит на блюдечке скукоженный кусочек сыра. Тип из налогового управления постоял, поглядел на этот скучный кусочек и молча ушел... Как говорит в таких случаях Ави Коэн: "Аз анахну мамшихим!"... Что касается меня — я всегда выглядела обеспеченным человеком. И сейчас выгляжу обеспеченным человеком, даже когда на подиуме работаю. У меня жизненная установка — никогда ни у кого не одалживаться. А то за это потом приходится долго спать. И вот за меня на днях в Супермаркете мужик — явно марроканец — доплатил тридцать копеек. В смысле — агорот. Стопроцентный марроканец, никаких сомнений.

Я набрала полную корзину — ну, там, и шампунь хороший, чашка мне приглянулась в синий горох, кетчуп, который Сержант любит (он как раз из армии на субботу пришел) — то, се... Уже на кассе спохватилась, что чековую книжку дома оставила. А наличных не хватает. На кассе девушка такая милая сидела, говорит — что делать, избавляйся от не столь важного. Я думаю — ладно, чашку — к черту, хлебцы диетические — к черту, а шампунь и кетчуп — нет. Она говорит — ну, за тобой тридцать агорот.

И тут этот мужик — по виду явно марроканец — он за мной стоял, вынимает из кошелька мелочь и говорит — сколько там геверет должна?

Я аж взвилась. Да ты что, говорю, мотек, спасибо, конечно, но ты не беспокойся, я человек обеспеченый. А он в ответ — брось, ай, о чем говорить..! — и мелочь на кассу, небрежно так... Классический, стопроцентный, как их в местных русских газетах рисуют: цепи золотые на шее, на запястьях...

Я вот думаю — что им двигало? Унизить захотел? Или просто торопился, а я на кассе застряла... А,может, он просто неплохой мужик, а я на воду дую... После того... молочка... Да нет, в принципе мне от того происшествия ни холодно ни жарко... Даже смешно, что меня заело — подписка о невыезде! Как будто я вот сейчас бы заграницу подалась. Чего я там не видала — во-первых. Во-вторых, у нас с Сержантом есть на что другое тратить...А вот заело! Лежу ночами и грызет меня, грызет... Да что ж это такое, думаю — куда ж это я приехала?! Хотя — надо объективно рассуждать: они там, в полиции, из чего исходят? Из фактов. Ведь факты какие? Убирала я у этой бабки? Убирала. Пропали у нее, как она в заявлении пишет, бриллианты? Черт ее знает, вроде, пропали...

А я на допросе говорю полицейскому — ну, посмотри на меня — я же даже выгляжу обеспеченным человеком, на кой мне ее бриллианты?

А он мне доброжелательно так — слушай, ты отдай, что взяла, и можешь идти куда хочешь. Я говорю ему — у меня высшее образование, я инженер-электрик. У меня на заводе, знаешь, сколько таких как ты мужиков в подчинении ходило? А он говорит — мне твою биографию изучать некогда. Отдай, что взяла у геверет и можешь быть свободна. А если будешь упираться, мы тебе предложим через детектор лжи пройти. Я даже расхохоталась. На, говорю. Тащи сюда свой детектор. Нашел чем испугать российского еврея. Но только этот божий одуванчик долбанный пусть тоже процедурку пройдет. Он так и записал в деле: согласна, мол, пройти проверку на "мехонат эмет".

Ла-адненько...

И тут высняется, что моя старушка отказывается от проверки на детекторе. В связи с высоким давлением. Тогда я стала вспоминать наши с ней душевные беседы. Бывало, я тряпкой враскорячку шурую под диванами и шкафами, а она ходит за мной и все сокрушается, как мы, русские евреи, отошли от великих традиций своего народа. Ходит за мной по пятам, дает указания — где еще подтереть и все уговаривает к традициям вернуться.

Ну, конечно, с традициями оно хреново. У нас с Сержантом вообще конфуз с этим делом вышел. Когда мы только приехали соседи Сержанту талес подарили. Постучали утром, вошли и торжественно, так, на плечи накинули. Сержант очень растрогался. Смотри, мам, — говорит — какое красивое полотенечко нам подарили. Так что насчет традиций — это справедливо. Уже после допроса я вдруг вспомнила, как перед происшествием она все пыталась передо мной бриллиантами похвастаться. Смотри, говорит, какие ценности у меня!.. Но я в тот день опаздывала в студию, мне совершенно не до брильянтов было, тем более чужих.

И когда я это вспомнила... Ну, в общем, мне все стало ясно. И мне захотелось только спросить у нее — как насчет великих традиций нашего народа? Только спросить — как, мол, насчет традиций?

И пошла я к ней... У нее небольшая такая вилла в Гар-Нофе. Позвонила в калитку, как обычно. Вышел на крыльцо внучок ее, парнишка лет шестнадцати, славный такой, с серьгой в ухе. Убирайся, кричит, русская вора! Ага, именно так — "хусская воха". Ну, на это мне, положим, плевать, я к этим словесам бесчувственна... Я человек в основе своей не лирический. Собаку он еще с привязи спустил, что совсем глупо: собак я не боюсь, слава Богу, не местная, да и собачка меня знает. Подбежала к калитке, радуется, хвостом машет. Я, признаться, камушек-то подобрала. Хороший такой, увесистый камушек... Потом одумалась. Ну, расколочу я им окно. Самой же потом стекло оплачивать. И пошла... Главное — я Сержанту ничего не рассказываю. Я и там никогда на него своих неприятностей не вешала. У меня Сержант с детства очень задумчивый мальчик. Я из-за этой его задумчивости и замуж не вышла, чтоб ему лишнего повода к мыслям не давать. Просто понимала, что он не заинтересован. А сейчас мне этого замужа и даром не надо. Навидалась. Тот самый стакан воды вам, возможно, и подадут, но вопрос — какой ценой и доживешь ли ты вообще до этого стакана...

Мне-то грех жаловаться — Сержант из армии одни грамоты домой таскает. Недавно даже приемником его наградили. Я спрашиваю — ну, тебя еще как-нибудь материальненько поощрили? Он говорит — поощрили.

— Чем?

— Генерал рядом с собой обедать посадил.

— Ты не чавкал? — спрашиваю.

— Нет, — говорит, — Генерал чавкал...

Тут на днях предложили ему пройти тест на какие-то курсы офицерские. Написал он. Вызывает его армейский психолог. Знаешь, говорит, судя по результатам этого теста, тебе с твоим мироощущением не только на курсы офицеров — тебе в армии оставаться нельзя... Иди, через два месяца новый тест писать будешь. Сержант говорит ему — думаешь, за это время мир даст мне шанс изменить о нем мнение?.. Тот расхохотался и говорит — в офицеры я бы тебя не взял. Но в приятели взял бы... Сержант ведь у меня младший. В смысле — младший сержант. Скоро должен выслужиться до старшего. Но он не заинтересован. Говорит — не хотелось бы. Почему? — спрашиваю. Да лычки, говорит, отпарывать, потом новые пришивать...

...Да, так вот живу я в невыезде — ну а мне и не надо. Только к почтовому ящику каждое утро бегаю, чтоб повестку из полиции не прозевать.

И тут у нас в студии такое дело. Фабрициус наш, ван Браувер, договорился с одной галереей в Амстердаме о выставке нашей братии. Теперь: картины надо везти, а некому. Сашка Конякин муку на мацу мелет — Песах на носу, время самое горячее. А Фабрициус на посту у Стены Плача дамам косынки раздает и тоже отлучиться не может.

Ну и говорят они мне — а не поехать-ли тебе, Рая, — картины отвезти. А мы на дорогу сбросимся, командируем тебя.

И вот надо же: сколько я себя уговаривала, что мне все равно, что никуда и не собираюсь, а чуть забрезжило, чувствую — умираю, хочу в Амстердам. Чувствую — с детства именно в Амстердам хотела.

Говорю я им — так и так, всегда готова подставить вам, мужики, свое дружеское накладное плечо, но в настоящий момент состою на учете в полиции по делу о краже драгоценностей. Ну, рассказала, в общем, о бабуле... Художники мои буквально ошалели. Набросились на меня, ругают — чего молчала. А у меня, отвечаю, жизненная установка — никогда ни у кого не одалживаться... Ави Коэн даже сморщился от этой истории, как от кислого. Выезд-шмыезд, говорит, на иврите, конечно, — какая чепуха! Пошел он со мной в полицию, долго сидел у начальника и вот не знаю — то ли поручительство какое подписал, то ли еще что, но разрешили мне на три дня отлучку. Вышли мы с Ави на улицу Яффо, купили по шуарме. Солнышко светит, народ толчется, благодать такая. И он мне говорит, мол, ничего, Рая, видишь — ба Исраэль все по-домашнему, и главное знай, что ба Исраэль всегда найдется место, где за тебя заплатят... Знаешь, говорит, может у этой старухи мания? А может у нее внучок по шкатулкам шурует, а она на тебя подумала? Знаешь, говорю, а не пошла б она вместе со своим внучком, своими шкатулками и своими маниями... Ави доел шуарму и говорит -"Аз анахну мамшихим"...

...Я про Амстердам — можно рассказывать не буду? Чего там рассказывать, эх... Я три дня по нему ходила и все время про Фабрициуса ван Браувера думала — это ж надо, думаю, куда человека судьба заносит. И представляла как сейчас наш летучий голандец у Стены Плача дамам косынки раздает. Что плохо — английский куда-то сгинул. Хочу сказать буквально две-три достойных человека фразы, тыр-пыр... очень в эти моменты обостряется иврит. И главное, возникает в тебе какое-то подсознательное раздражение против собеседника: стоит, понимаешь, мудило, ушами хлопает, и ни бельмеса по-древнееврейски.

Командировочные свои я отработала. И деньги ребятам привезла — три картины галерейщица сразу купила и еще пять взяла на комиссию. Остальные четыре надо назад везти. Заказала я такси до аэропорта.Приехал голандец — благоухающий духами, элегантный. Экскъюз ми, говорю, у меня большие картины, должно быть в багажник не влезут. О, говорит, пустяки, донт варри, мисс! Взял картины, отнес в багажник, тот не закрылся, так он откуда-то какой-то крючочек достал, зацепил, скрепил, сели, поехали. Все быстро, точно, элегантно, гады иностранные...

Вываливаюсь в два часа ночи в аэропорту Бен-Гурион со всеми бебехами — картины, чемодан. Бросаюсь к маршрутке:

— Сколько до Иерусалима?

Стоит верзила, на шее цепь золотая, жвачку жует, куда-то вдаль глядит.

— Сто шекелей.

— Что? — спрашиваю — Маршрутка — сто шекелей?! Да я сейчас за эти деньги вон такси возьму до дома!

Он жевать перестал, лицо окаменело, жвачкой в сторону выстрелил.

— Что?! — орет — До Иерусалима такси — сто шекелей?! Пойдем, покажи мне того, кто за эти деньги повезет! Я сам ему сто шекелей дам, если он скажет, что поедет! Садись ко мне и не морочь голову!

— Двадцать, — говорю.

— Слушай, ты чокнутая русская! Восемьдесят и едем!

— Двадцать, — говорю.

— Издеваешься? Думаешь, тут тебе Россия? Шестьдесят и скажи спасибо!

Сажусь в его маршрутку. Ждем еще пассажиров, их нет. Десять, двадцать минут. Я выскакиваю, кричу — все, беру такси, вон пустое стоит.

Он хватает меня за руку и орет:

— Ты — меня — бросаешь?!! Меня — иерусалимца — ты — бросаешь!! Хочешь дать заработать этому вонючему тель-авивцу! Тычет пальцем куда-то в небо и говорит со страстью: — Слушай меня! Самолеты уже в воздухе! Скоро все они будут здесь. Все люди. Это наши пассажиры. Ты поняла меня? Сиди и жди!

В общем, я так устала и обессилела, что сама не заметила, как заснула. Открываю глаза, а уже рассвело и мы по серпантину в Иерусалим вплываем. Слева Рамот кругами расходится, покачивается, как под крылом самолета.

Я на водителя смотрю — Господи, как я его сразу не признала! Ну, конечно, он — цепь золотая на шее — точно как их в русских газетах изображают. Подъехали к моему дому, я достаю из кошелька шестьдесят шекелей и мелочь — три по десять — и кладу ему на ладонь. Он удивился — это еще что?! А помнишь, говорю, ты за меня в супермаркете тридцать агорот заплатил?.. Я человек обеспеченный и одалживаться не люблю. Такая у меня жизненная установка.

Ох, говорит, так это ты?! А я тебя не узнал.

Помог он мне картины вытащить и поднять на третий этаж. Стоит, смотрит как я ключом дверь отпираю. Слушай, говорит, раз такое дело, может пригласишь кофе выпить?

Нет уж, говорю, не собираюсь кормить ваш местный фольклор новой историей о русских проститутках.

Ну, он стал спускаться вниз, медленно так... На нижней площадке остановился, смотрел как я картины в дом втаскиваю. Это Сашка Конякин у нас в больших размерах работает, а Фабрициус — тот наоборот, вроде малых голландцев...

Да... Стоит на площадке и снизу вверх смотрит.

Я уж и забыла — когда в последний раз на меня так смотрели. Мне вообще-то тридцать девять только, и вроде, фигура на месте. Но у меня такое ощущение, что мне триста восемьдесят — я ж училась еще в эпоху промокашек. Недавно студенточка-социолог меня на улице останавливает. Мы, говорит, проводим блиц-опрос населения по возрастным группам. Вы к какой группе относитесь — от пятидесяти до шестидесяти или от шестидесяти до семидесяти?

Я, говорю, отношусь — от ста до ста двадцати. Я училась еще в эпоху промокашек. А сама смотрю на ее шелковые щечки... Ну, юмор-то она даже на этом уровне не воспринимает. Сказала "извините" и отошла.

Так что на меня смотри — не смотри — не действует. Я человек в основе своей не лирический. За эту лирику обычно потом приходится долго спать...

Я картины в дом внесла и дверь захлопнула...

...Вечером Сержант из армии пришел, сидим, чай пьем с голландскими конфетами. А он все — ну, расскажи, ну, расскажи про Амстердам!

Ну, говорю, — дома... будто пьяный макетчик ножницами вырезал и склеил...

— А ты, спрашивает, — хотела бы там жить?

Я молчу, думаю — надо завтра в полицию сбегать, доложить, что вернулась, а то засадят к чертовой бабушке...

А Сержант, ну, как маленький — а где, спрашивает, где бы ты вообще хотела жить..?

А я, вообще-то нигде бы не хотела... Я уже нажилась — во!... Но у меня Сержант... И он заинтересован... Аз анахну мамшихим!