Интервью

Трамвайный контролер Дина Рубина

Дина РубинаДина Рубина

У писательницы Рубиной два ангела-хранителя – земной и по литературному ведомству. Она близко знакома с людьми, по ее же выражению, сотканными из воздуха, она и сама с удовольствием колдует при задернутых шторах. Но при всем при этом убеждена, что чудеса – это дело все-таки рукотворное.

...Лицо человека для меня всегда тот гонец, который летит впереди и провозглашает, и предъявляет многое. В конце концов, не зря говорится, что к середине жизни каждый ответствен за свое лицо. Молодость уходит, а опыт, характер, судьба на лице остаются. И в серьезном возрасте на нем отображено, как правило, все. Я знавала женщин, которые, не будучи красивыми в общепринятом смысле слова, не обладая какими-то классическими чертами лица, были очаровательны, умны, подвижны и изнутри освещены, знаете ли, благожелательным светом доброты и расположения к миру. И они были чертовски красивы! Я знавала красавиц-старух, вот это было поучительно. Одной из них была Лидия Борисовна Либединская, которую я очень любила, с которой дружила. Она была великолепна в старости! Помню, Лидия Борисовна приезжала к дочерям, обе живут в Израиле, останавливалась обычно у Губерманов, Игорь – ее зять, муж дочери Таты. И они часто все вместе приходили к нам в гости. В последний раз Лидия Борисовна была у нас буквально недели за три до кончины. После того застолья я убирала посуду со стола, а муж сказал: «Какая великолепная Лидия Борисовна! Сколько ума, юмора, остроты, память изумительная! Какая красавица! И всегда ухожена: одета в тон, перстни на руках, прекрасная стрижка!»

— Ей было за восемьдесят?

Восемьдесят пять. И умерла великолепно, как ни цинично это звучит. Стоит позавидовать такой смерти – во сне, с книгой в руках. Так вот, продолжая разговор о внешности. Я знавала в юности красавиц, которых молодые люди никогда больше одного раза до дома не провожали. Потому что с ними невозможно было находиться долго. Скучно, тоскливо. Это были холодные отшлифованные девицы без гроша ума и доброты за душой. 

— Молодость и подлинная красота, по-моему, вообще редко совпадают...

Нет, бывает... Я могу долго рассуждать на эту тему, потому что много об этом думала. На самом деле красота – такая забавная штука! Черты лица сами по себе не играют ровным счетом никакой роли. Но вот то, как они пригнаны друг к другу – нос, брови, скулы и так далее, – это важно, в этом есть определенный стиль, а стиль – это во внешности главное. Я не равнодушна к этому, возможно, по той простой причине, что в юности, в подростковом возрасте, хорошо лепила. Для меня лицо человеческое воплощалось в материале... А материалом был пластилин. Теперь даже жалею, что не стала скульптором. Все папа: «Женщина-скульптор – через мой труп!» Как будто женщина-писатель – лучше.

— По моим наблюдениям, красивых стариков больше, чем красивых старух. Мужчины что – лучше души свои сохраняют?

Дело не в душе. Дело в психофизическом складе мужской особи. Седой мужчина – это респектабельно, красиво. Лысый мужчина – если у него хорошей формы череп – тоже неплохо. Вот у меня муж лысый, и он великолепно смотрится. Бывает, молодые люди специально бреют голову, чтобы выглядеть эффектнее. Мужчине многое сходит с рук в физическом плане. Если он подтянут, то и прекрасно. На лицо вообще не обязательно смотреть. Играет роль общий облик, так сказать. С женщиной сложнее. Другие гормоны, другие нагрузки по жизни. Ведь женщина тащит гораздо более тяжелый воз, а это здорово утомляет. Я вообще не верю во все эти общепринятые мнения, что, мол, женщину украшают дети, а лишние роды только добавляют красоты. Ни черта они не добавляют. Они портят фигуру, истощают организм. Женщина, повторюсь, по жизни везет более тяжкий  воз. Во всяком случае, российская женщина. И если российский мужчина доживает до старости, это значит, что у него очень крепкие, ноские гены. Значит, он не пил беспробудно всю жизнь. А такой человек, как правило, хорошо сохраняется. Вот и все. Чудес на свете не то что не бывает, но они случаются реже, чем этого хотелось бы нам, женщинам.

— Исходя из сказанного, можно сделать вывод, что женщине простительно что-то в себе утягивать, откачивать, увеличивать?..

Я думаю, что женщина в этом плане должна позволять себе делать все, что считает нужным. Помнится, в воспоминаниях дочери Виктора Ардова, в семье которого, приезжая в Москву, всегда останавливалась Анна Андреевна Ахматова и жила там неделями, рассказывается, как она, девушка в то время, собираясь на вечеринку, как-то слишком долго вертелась у зеркала – прихорашивалась, красила ресницы. И тогда мать ей строго сказала: «Как же ты заботишься о своей внешности! А ведь это суета. Главное – внутренняя красота. Вот и Анна Андреевна тебе это же скажет...» – что-то вроде этого. Я приблизительно вспоминаю. На что Ахматова буквально взвилась от возмущения. Она сказала: «Я всегда делала с собой все, что было модно!» Так вот человек, женщина, имеет право делать с собой все, что кажется важным и нужным для своей внешности. У себя дома женщина может сидеть в старой пижаме у компьютера и сочинять пятьдесят третий вариант диалога. Но, выходя за дверь, она обязана накрасить ресницы и все остальные выдающиеся части своего бесподобного лица заодно. Я сама не склонна хирургически кроить свою внешность; во-первых, я к ней попривыкла за годы, во-вторых, недосуг, руки не доходят, в-третьих, такая напасть: муж-художник... Муж-художник мне очень строго говорит: «Старей с достоинством!» То есть не дает ничего с собой делать. А я бы, возможно, и поэкспериментировала! Мешки под глазами – долой, еще что-нибудь. Может, килограмм пять с задницы. Не знаю, что бы сделала, в этом деле ведь тоже азарт развивается, но – тяжелая жизнь, в смысле отсутствия свободного времени. И потом, это ведь еще от профессии зависит. Актриса обязательно должна что-то такое с собой делать, потому что она – официальное лицо женского звания. А писательница – что? Писательница, она, наоборот, должна быть бородатой женщиной, которую показывают за пять рублей на ярмарке.

— Кстати, вы ведь в юности мечтали стать не только скульптором, но и актрисой? Смотрю сейчас на вас и прикидываю, какие бы роли вы играли?

Разумеется, острохарактерные. Я была бы типа Раневской, думаю. Понимаете, мне не то что хотелось стать актрисой, думаю, просто у меня имелась к этому предрасположенность. Я и сейчас с удовольствием начитываю свои и не только свои тексты на аудиодиски. Полгода назад вообще совершила подвиг: начитала все стихи блистательной Ренаты Мухи. Все ее наследие. И просто в восторге от себя по этому поводу. Свои-то рассказы может начитать каждый дурак. А Рената этого заслуживала. И диск сейчас прекрасно продается, мне говорили издатели. Его все допечатывают и допечатывают. Она блистательна, Рената Муха. Фантастическая женщина! Знаете ее стихи? Она писала такие двустишия – как бы для детей. Как бы! «На вершине два орла пили пепси из горла». Или: «По пустыне шли стада и сгорали со стыда». Или. «Ну, дела! – подумал Лось. – Не хотелось, а пришлось». А?! Разве это для детей?

— На друзей вам, судя по всему, везет...

На самом-то деле я человек на друзей не богатый. Я человек богатый разными всякими знакомствами – близкими, дальними, деловыми, профессиональными. Друзей у меня близких – раз, два и обчелся, и несколько довольно близких приятелей. Знаете, я бедна, очень бедна на время. Если бы писала стихи, другое дело. Во-первых, мне нужен был бы совсем другой «бензин». Ведь творческому человеку всегда необходимо какое-то горючее для осуществления замыслов.

— Это вы про зеленого змия?!

Не обязательно. Конечно, есть люди, которые могут работать только при условии пития или даже приема наркотиков, как Высоцкий. Или, скажем, при условии скандала. Я знала знаменитого режиссера, который организовывал скандал перед выпуском каждого нового спектакля. И наоборот: есть люди, у которых их горючее – это полное спокойствие и затворничество. Я вообще не могу работать, если у меня все везде не зашторено и не отключен телефон. Таков мой «бензин». То есть какая-то внутренняя батарея, от которой подзаряжаешься, и тогда дело идет.

— Мне всегда казалось, что истинный творец – именно тот, который не пьет, не скандалит, не меняет жен. Его дар такой силы, что не нуждается в такого рода «подпитках»...

Вы знаете, это, к сожалению, не так. Как говорила Раневская: талант – он как прыщ, может вскочить на любой заднице. Мы как раз сегодня говорили с мужем о художнике Караваджо, который был картежник, убийца, чуть ли ни вор. Вечно в бегах. Разбойник с большой дороги. И при этом выдающийся мастер. Зачем ему это было нужно? По-видимому, иначе его талант не мог существовать. Вы можете сказать: будь Караваджо благопристойным человеком, мог бы написать втрое больше картин Возможно. А может, и нет, мы не знаем. А, скажем, Леонардо да Винчи всегда искал хоть какую-то работу – предлагал себя в качестве, не знаю, разработчика военных машин. Например, в длинном списке герцогу Сфорца писал, что он умеет строить мосты, конструировать такие-то виды оружия, а еще делать то-то, то-то и последним пунктом: «А также не хуже другого могу снять с натуры живописный портрет». Вот ему, мне кажется, нужно было только уединение для сосредоточения на своих великих мыслях. 

— А вам, значит, достаточно задернутых штор и молчащего телефона?

Мне нужна тишина, и чтобы меня оставили в покое. О чем я и прошу близких. Понимаете, я ведь страшно обременена семьей. Я такой контролер в трамвае. По характеру. У меня типичный синдром контроля. Это ужасно неудобно и некстати! Имея профессию прозаика, нужно вообще забыть обо всем и обо всех. Это поэт может сложить три стихотворения за месяц, и получится богатый урожай. А иногда замечательные стихи пишутся вообще раз в полгода. И этого тоже достаточно. Прозаик – хоть ты сдохни, хоть ты тресни – должен ворочать гигантские пласты текста. И ему нужно протяжение во времени – для составления слов. Это не ритмический наговор поэта. К своему проклятию, я еще по гороскопу Дева. То есть человек очень беспокоящийся и вечно все проверяющий. Под моим контролем должны быть все: родители, их у меня двое, слава богу, по 88 лет, дети, которых у меня тоже двое, еще приемная дочка, какие-то друзья, которым нужно устроить что-то, прочесть рукопись, позвонить... И мои профессиональные дела сейчас тоже весьма обширны – съемки фильмов, переиздание книг, поездки, в которых я работаю с утра до ночи...

А теперь уже и внучка есть, ее зовут прелестным именем Шайли. Таким танцевальным, французистым. На самом деле в переводе с иврита это означает «подарок мне». Дочка подарила мне. И, следовательно, это дочь дочери – такое умножение богатства. Помню день, когда Ева рожала. Он был очень тяжелый, напряженный. И вот все случилось, и нас запустили в родовую палату... В Израиле же нет таких сложностей и строгостей, как в России. Никаких тебе масок. Тебя просто запускают с твоими сапогами и со всем прочим барахлом в комнату, где лежит этот крошечный человек, который родился 10 минут назад и смотрит на тебя с большим интересом. Я, как всегда, ощущала себя контролером всего события. А наутро, едва проснувшись, подумала: «Боже! У меня же теперь две девочки!» Это было такое счастье. Я его испытала именно на следующее утро, когда проснулась и вспомнила, что у меня – новая девочка! 

— А если бы новый мальчик?

Не знаю. Думаю, это другое... Хотя внук, безусловно, тоже пришелся бы ко двору. Просто я жутко люблю женский пол. Считаю его более продуктивным, более надежным для жизни. В последние годы существования нашей цивилизации, мне кажется, женский пол очень много берет на себя и в социальном смысле, и в психологическом, да и во всех прочих.

— Мужа не обижают ваши взгляды?

Мой муж очень спокойный и очень толерантный человек. На все эти мои сумасбродства он смотрит со снисходительной любовью. Про себя, возможно, и имеет обо мне не бог весть какое лестное мнение, но, знаете, любовь зла – полюбишь и писателя. Что тут поделаешь? Иногда мне кажется, что, если бы я была мужчиной и не была бы при этом писателем, я бы совершала, как мне кажется, очень много противозаконных дел. Я бы... такой шухер навела! Пригодились бы вся моя энергия и дикий темперамент. Ну, сейчас-то я успокоилась, а в молодости была какой-то торпедой. Мой давний друг Саша Стрижевский, с которым мы познакомились, когда мне было 24 года, говорит: «Я помню, ты производила впечатление гаубицы». Но... все уходило, сублимировалось в творчество.

— Подозреваю, что не все. Вот ваша эмиграция в 90-х в Израиль – чем не шухер, явно же была авантюра?

Да, это был прыжок в пропасть. Впрочем, этот прыжок совершили миллионы в 90-х годах. Но наша странная семья: писатель и художник, абсолютно благополучные люди, один – член Союза писателей, другой – член Союза художников... Зачем? Почему? Только из-за чувства оскорбленного достоинства? Из-за каких-то гнусных листовок, которые расклеивали на моей автобусной остановке гниды из общества «Память»? Да плевать на это! Как говорила мне Люся Улицкая: «Тебе просто не везет – в твоем ужасном районе это висит, а вот в моем этого нет». Но что-то тогда со мной произошло. Что-то, что двигало мою судьбу и судьбы моих близких.

— Вы были инициатором отъезда? 

Я. Просто в какой-то момент поняла, что должна совершить что-то и без этого не могу. Вот и задумаешься: выбор существует или он так, одна видимость, игра, а на самом деле мы всегда поступаем единственно возможным для нас образом? Задав этот вопрос, вы на самом деле формулируете один из основных постулатов всех авраамических религий: «Все предопределено. И выбор есть!» То есть события должны происходить в том виде, в каком они предопределены, но вот то, как вы будете их ощущать, как отнесетесь к ним, по-видимому, дело вашего выбора.

— Вы однажды признались, что любите заглядывать в чужие окна. Что ж такого интересного вы там видите?

Окна – это же сцены! Например, огромные окна Амстердама, мимо которых ходишь и останавливаешься, и смотришь завороженно. Потому что видишь жизнь, которая за ними происходит. Дело в том, что они там не зашторены и не могут быть зашторены. Это протестантская позиция: мне нечего скрывать. Это сцены, сцены! Ты видишь: кошка на диване, ее хозяин сидит в кресле, ковыряет в носу и смотрит телевизор. Это так называемые красивые комнаты. Они всегда прекрасны, и поэтому всегда распахнуты взглядам прохожих.

— Для вас важен вид из окна?

Настолько, что, когда заказываю отель за границей, всегда спрашиваю, каким будет вид из окна. Расскажу случай. Моей дочери исполнялось 18 лет, и я решила сделать ей подарок – поездку в Венецию. Нашла отель. Он был небольшой и довольно задрипанный, но окнами выходил на Большой канал. И не на Большой, впрочем, тоже. Я им отправила телеграмму, что эта поездка – подарок дочери к 18-летию, поэтому я очень прошу, чтобы окна номера выходили на Большой канал. Я специально взяла такой рейс, чтобы прилететь ночью. Мы еще и заблудились! Ходили с Евой по ночной Венеции с двумя чемоданами в клубах тумана, это было начало марта. Перебирались через какие-то скользкие мостики. Кажется, прошли весь город. Наконец в темноте и тумане нашли этот чертов отель. Ввалились в него мокрые, голодные, уставшие, измотанные и рухнули на кровати. А утром я проснулась... Это были три венецианских высоких окна со ставнями. Я распахнула ставни, открыла окна и сказала: «Ева, просыпайся! Вот она – Венеция!» И она, конечно, была потрясена, и до сих пор Венеция для нее – это сказка.

— Есть ощущение, что судьба хлопочет, чтобы у вас было побольше ярких впечатлений, приключений? Организовывает их вам?

А у меня есть такой ангел-хранитель по моему литературному ведомству. Это моя любимая тема. Каждый роман, каждая книга чем-то обусловлены. Обязательно случаются некие истории, которые мне подсудобливает этот мой ангел-хранитель. Я точно знаю, что он существует. Должна сказать, у него не только поощрительные и охранительные функции. Он может и по морде дать. Это тоже надо учитывать.

—Бьет, значит. Это как?

Знаете, я лучше расскажу, как он меня поощряет. Сейчас я работаю над новым романом, который будет называться «Русская канарейка». Это огромный роман, многопалубный: два семейства – одно в Алма-Ате, другое в Харькове. Связаны они многие десятилетия, но так, что не знают о существовании друг друга. Причем связаны только одним – русской канарейкой. Главный герой – такой канареечник, человек совершенно закуклившийся на своем увлечении, и у него дочь бродяжка. Бродяжка! Глухая девушка...

А знаете ли вы, что такое несчастный муж писательниц? Он вынужден за завтраком выслушивать все идеи, которые пришли мне в голову в 2 часа ночи. И вот я говорю мужу: «Представь, такое противопоставление, парадокс: канареечник, который выше всего ценит все эти канареечные переливы, россыпи-бубенцы, а его единственная дочь глухая, и ей это недоступно!» «Да, – отвечает муж, – но при твоей манере работать это будет очень сложно сделать. Ты же начинаешь потрошить человека – выпытывать его чувства, воспоминания. А где найти глухую женщину, готовую описывать тебе свои ощущения?» «Да, – опечаливаюсь я, – ты прав. Придумать, что чувствует глухой человек, я действительно не могу, а иначе нельзя. Наверное, придется от идеи отказаться». И вот на этих словах я беру свою чашку кофе и иду к компьютеру, чтобы начать рабочий день. Первым делом просматриваю почту и среди писем обнаруживаю письмо глухой женщины! И сразу понимаю, что двигаюсь в правильном направлении и что мне дали поощрительный знак. Осторожно начинаю с этой женщиной переписку, и она мне все о себе рассказывает – трудности, преграды, преодоление недуга... В общем, вы поняли?! И наоборот, если что-то не получается несколько раз подряд – значит, «не посылается», значит, в этом направлении двигаться не нужно. Я вообще человек, очень прислушивающийся, если не сказать – подчиненный знакам.

— Вы всегда были такой послушной?

Я не послушная, я внимательная. Родилась я, надо сказать, в семье атеистов – учительницы истории и художника. Родители никогда ни о чем таком предписанном свыше не думали и никогда не говорили. Тем не менее я всегда чувствовала, что надо мной кто-то есть. Человеку либо дается от рождения такое чувство, либо не дается.

— А как получилось, что свернули с пути – вас же родители готовили к карьере музыканта?

Мне было 7 лет. И мне это нравилось. Хотя уже тогда я что-то такое строчила в тетрадках. Вместо того чтобы уроки делать. Но, понимаете... Кстати, это очень интересно. Я ведь с детства была нагло уверена, что стану знаменитой. Так и говорила: «Я буду знаменитой!» И это несмотря на то, что в голове у меня всегда звенел ветер. Но в этом была победительно уверена. Сначала думала, что буду знаменитой пианисткой. И много занималась. Потом решила, что стану знаменитым скульптором. И что-то там лепила. Но вот писала, абсолютно не думая о том, что будет, никакие планы не строя. Просто послала в девятом классе один из своих рассказиков в журнал «Юность». Меня заело, что в каком-то номере некая Наташа, ученица восьмого класса, что-то опубликовала, а я учусь уже в девятом, а у меня еще ничего не опубликовано. Как говорит внучка моего друга, трехлетняя: «У меня пропала жизнь – я ничего не умею! Не умею даже играть на скрипке!» В общем, я послала свой рассказ, и его напечатали.

— А своим детям навязывали свою волю? В выборе?

Нет, никогда. Мне важно было только одно: чтобы они были здоровы и при деле. Как говорил в моем детстве мой папа: «Надо сократить ее арычное время». Я выросла в Ташкенте, там много арыков, и летом мы любили босиком ходить в воде. Проводили так целые дни... И папа все время твердил эти слова. Я тоже хотела своим детям «сократить арычное время», хотя они росли уже не среди арыков.

Дочь стала археологом. Правда, у нее первая ученая степень по английскому языку и литературе. Но профессией сделала археологию. Собирается и дальше писать какие-то диссертации. Хотя она и рисует прекрасно. Вообще способная очень девушка. И хочет еще пройти курс... Знаете, есть такая редкая профессия – археолог-реставратор. Что они делают? Восстанавливают, скажем, какую-нибудь фреску, например, в Помпеях. Для того чтобы этим заниматься квалифицированно, надо быть и археологом, и художником. Я очень одобряю это дело, и, думаю, у Евы получится.

А вот сын у меня – сюрпризный такой молодой человек. Прямо скажем. Настолько сюрпризный! Там много разных жизненных поворотов. Много чего случалось, скучно не было. Но сейчас, слава богу, все в его судьбе несколько стабилизировалось. Он менеджер в крупной торговой компании, обладает фантастической памятью: помнит десятки тысяч наименований изделий, с которыми имеет дело, знает, что нужно заказывать, а на что следует уменьшить цену. Мог бы быть замечательным предпринимателем, но невероятный ветрогон от рождения, так что я счастлива, что он просто работает.

Мне еще с зятем невероятно повезло. Зять у меня заканчивает юридический. Он человек практичный, основательный, земной. Законник. Мои эскапады не одобряет. К примеру, я говорю: «А давайте купим землю в Венесуэле!» Он: «Не стоит». Берет бумажку и расписывает мне все от и до. «Смотри, – говорит, – если ты сделаешь это, получишь то, из этого следует то-то и то-то. Не успеешь оглянуться, а у тебя в итоге – вон какой кошмар...» Венесуэла тут упомянута, как вы понимаете, для примера; объемы покупок у нас в семье несколько иные. Полезный член семьи! Жутко полезный. Будучи еще студентом, вытащил меня из двух судебных дел! Очень меня оберегает. Вот он – мой земной ангел-хранитель. Очень его люблю. Зовут его Рои. Означает – «пастырь мой». Тот, кто наблюдает за мной, пасет, как овцу. Тоже, видите, какое знаковое имя!

— Вот вы сказали, что чудеса случаются. И почти убедили меня в этом. А какое последнее по времени чудо с вами произошло?

Оно тоже оказалось связано с романом «Русская канарейка». Как было сказано выше, я сейчас проворачиваю тонны материала о канарейках, просматриваю старинные пособия по разведению птиц, переписываюсь с орнитологами... И вот на днях, забредя в антикварный магазин в центре Иерусалима в поисках подарка для своего редактора Нади, я в очередной раз набрела на чудо. Когда уже купила керамическую плитку в подарок, продавец, старый иранский еврей, вдруг, прищурившись на меня, говорит: «А для тебя есть особенная вещь, необычная. Ты, я знаю, купишь». Скрывается в глубине лавки и выносит керамическую плитку, где... желтая канарейка сидит в жасминовом кусте. Я обомлела, а он говорит: «Видишь птичку? Ты, конечно, не знаешь, что это за птичка. Называется "канари", водится у нас в Иране. Приносит удачу. Вот и купи на счастье». И я, как вы догадываетесь, немедленно распахнула кошелек. Я уже точно знала, что роман будет написан – подобные знаки небес я получаю обычно в середине работы, когда особенно тяжело и тебя мучают сомнения и неверие в свои силы.

— Вашим родителям по 88 лет. Можно ведь и так сказать: у вас перед глазами собственная старость...

К сожалению, не могу сказать ничего радостного. Никакого оптимизма в конце человеческой жизни нет. Если, конечно, у вас нет веры. Если она есть, если вы верите, что еще придете на эту Землю, то можно лишь смиренно относиться к своему пути. Вот и все.

— Вы верите, что мы живем не единожды?

Конечно. Я точно знаю, что уже жила раньше и буду жить еще.

— Хотели бы в следующий раз оказаться мужчиной?

Э... пожалуй. Но я, как человек повышенной ответственности, думаю, взвалила бы на себя слишком много, больше, чем того бы требовалось. Но вообще я готова быть кем угодно. Даже своей собакой Шерлоком. Шерлок – керн-терьер, моя большая радость! В новом сборнике у меня есть о нем большая новелла. Я когда его увидела, он лежал в корзинке с остальными щенками. Все – шоколадного цвета размером с мобильный телефон. А я смотрела и в панике думала: «А мой-то который? Мой-то где?» Таким было первое знакомство. А потом я пришла через месяц, когда щенки уже бегали. Я ползала между ними, смотрела и так и сяк – надо было выбрать. Наконец вижу: один лобастенький такой, крепенький, подошел к газетке, отлил обстоятельно, обернулся и очень внимательно на меня посмотрел. И я поняла – мой! Сразу схватила и уже не отпускала. И он не возражал. 

Беседовала Марина Бойкова